Евгений Поддубный: "Страна должна победить, чтобы избежать уничтожения"

    Как становятся военными корреспондентами, почему Россия не бьет по Банковой и как сформировался "народный русский кулак" из белгородцев, рассказал лидер предвыборного списка партии "Единая Россия" Герой России Евгений Поддубный в интервью генеральному директору ТАСС Андрею Кондрашову.

— Я и в детстве, и сейчас очень люблю мечтать. Мечты сбываются. Когда очень хочется. Но когда это не становится самоцелью. Я, естественно, как любой ребенок, в разный период своего детства мечтал о разном. От впечатлений менялось все, но в какой-то момент я увидел программу "Международное обозрение" с материалом о Ближнем Востоке. Я влюбился в Ближний Восток. И мне показалось, что это какой-то удивительный мир. Это было первое прикосновение к международной журналистике. А потом я увидел репортаж из сектора Газа. И про себя подумал: "Какая же это крутая работа — быть военным корреспондентом". Ну, наверное, с тех пор вот и захотелось стать. А потом началась вторая чеченская кампания. И многие мои друзья, кто постарше, ушли воевать. Я тогда начинал делать первые шаги в профессии. Вообще даже вопросов не стояло, что делать в профессии. Было единственное место, где, казалось, есть самое правильное применение в профессии. Это Северный Кавказ. И я делал все возможное, чтобы там работать, и у меня получилось. И с тех пор ничего не менялось в моей жизни. Вот уже 24 года.

— Но мечта-то какая-то новая появилась? Если не секрет, Жень.

— Нет, тогда не сбудется.

— А, надо скрывать?

— Конечно. Этого нельзя говорить вслух. Она должна быть внутри.

— Однажды поздней ночью в Латакии мы с тобой разговаривали долго о войне и вдруг перешли на семьи, как это обычно бывает. И я тогда вдруг выяснил, что, оказывается, ты из Белгорода. Почему-то я об этом не знал. А давай расскажем, в какой семье мог родиться такой военкор?

— Да в обычной советской семье. Мама — учитель, папа — инженер. Семья очень хорошая. И детство-то было такое очень камерное. Типично советское. Был двор, и в этом дворе я знал абсолютно всех соседей. Я знал всех жильцов нашего дома. Был турник, конечно, обязательно. Вокруг этого турника крутилась вся жизнь. Я был чемпионом среди школьников Белгорода. Подтягивался 39 раз. Был у нас свой военрук во дворе, дядя Паша, который занимался с нами начальной военной подготовкой по собственной инициативе. А рядом был завод, большой завод "Энергомаш", где работал мой дед после демобилизации, после Великой Отечественной войны, всю жизнь. Белгород — это вообще рабочий город. После войны разрушенный абсолютно. И после войны город строился вокруг заводов. Поэтому город трудовой. Детство было очень хорошее.

— А Родину кто научил любить? Родители, военрук?

— Андрей, не было вариантов не любить Родину. Я категорически не могу себе представить, чтобы ребята... Мы же такое поколение, когда страна развалилась. Но что бы ни было, как бы на нас ни пытались повлиять, а безусловно пытались, различные западные информационные продукты, ну сложно было себе представить, что кто-то не любит свою страну. Потому что учителя в школе были советскими учителями и очень хорошими. У меня вообще потрясающая школа была. У меня было пять педагогов, которые учили в этой же школе мою маму. И таких нас в классе была половина. То есть, ну, школы в этом же районе, родители ее когда-то закончили.

— Сегодня удается бывать на малой родине?

— Я бы сказал, к сожалению. Я давно уехал из Белгорода, мне было 19 лет. И очень часто я стал бывать на малой родине, когда началась специальная военная операция. Потому что Белгород стал прифронтовым регионом. И люди очень быстро перешли в этот режим прифронтовой. Я вообще горжусь своими земляками по-настоящему. Я оказался в этих же местах, и [они] стали фактически линией боевого соприкосновения. Более того, Белгородская земля обильно полита кровью наших людей за время Великой Отечественной войны. Город несколько раз переходил из рук в руки, тяжелейшие бои и главное танковое сражение всей Великой Отечественной, всей Второй мировой войны на Прохоровском поле. В общем, земля там усеяна металлом до сих пор. И появился новый слой. Этого, конечно, представить себе было невозможно. Тем более это невозможно было себе представить людям, которые родились на Белгородщине. Потому что все очень тесно связаны со Слобожанщиной, с Харьковом, с Сумской землей. Харьков всегда был русским городом. В 14-м году киевский режим начал активный процесс вымывания коренного харьковского населения из этого региона. Я даже хорошо помню, начали они с того, что завезли сотрудников СБУ из западных регионов Украины. Просто поменяли, ротацию сделали. Но продолжили тем, что начали переселять людей из западных областей Украины в Харьков как раз для того, чтобы снизить уровень пророссийских настроений в Харькове. Хотя до сих пор они велики, и мы это называем "шепот". Вот есть "шепот Киева", есть "шепот Харькова", есть "шепот Житомира". Это наши люди, которые, безусловно, находятся под большим давлением и в обстановке очень серьезной опасности, но продолжают тихо выходить на связь и очень нас ждут. Вот в Харькове "шепот" довольно громкий.

— В твоем фильме, отличном, кстати, фильме "Время героев", ты говоришь такую фразу: "У меня было такое ощущение, как будто сама жизнь нас готовила к СВО".

— Вообще страну Господь и жизнь подводили к тому, что придется так тяжело бороться. Ну вот пришли мы к тому, что да, действительно так. Потому что ничего страшнее войны, чем СВО, я не видел.

— То есть ни Кавказ, ни Сирия, ни Донбасс с 14-го года, которые ты все это прошел, не сравнить? В чем главное отличие?

— В уровне ожесточенности и в совокупном количестве сил и средств: наших и противника. И конечно, в том, что воюют люди, которые разговаривают на одном языке. Россия сейчас — самая воюющая и мощная армия в мире, которая обладает наивысшими компетенциями в области применения боевых беспилотников. Вот мы сейчас видим, насколько борьба противоракет и ракет сложна сейчас и насколько армия России круто использует современные возможности. Вот мы на голову в плане качества огневого поражения превосходим противника. Потому что если сравнить результат огневого поражения, то он несоизмерим. Но слава богу, что наш результат касается военных объектов, объектов энергетики, объектов, которые задействованы в вооруженном конфликте. Противник сосредоточен на других целях. И в физических целях, и в итоговых целях огневого поражения. В этом смысле я очень рад, что у моего государства есть огромное моральное преимущество в этой борьбе. Мы не ставим перед собой целью любой ценой посеять в украинском обществе страх. Мы деремся честно. Мы бьем по военным. И у этих ударов очень понятные цели. Нам нужно уничтожить вооруженные силы противника. Это понятная и прямая цель.

— А как вам эта критика: почему мы не бьем по Верховной раде, по Банковой, по самому Зеленскому?

— Ну от Верховной рады на Украине ни черта не зависит, чего по ней бить? Это бесполезное место. Куда важнее ударить по предприятию, которое производит дроны. Вот от этого действительно зависит ситуация на переднем крае. У противника другая парадигма. Они бьют по тем целям, которые нас будут раздражать, злить, растягивать, будут сеять панику, страх. Но ничего, мы справимся. Мне удивительно, как люди там, которые очень хорошо понимают, какие мы на самом деле, вообще втянулись в эту историю. Код внутренний, он сработает, и он уже работает. Это видно. Это в Белгороде видно. Когда мужики, которые, в общем, вообще о войне не думали, даже после 2014 года не думали. Все у них в жизни нормально, и живут они справно, хорошо и крепко, и дома красивые, и дворы богатые, и тут война пришла. Это очень некомфортно. Но это состояние очень быстро прошло. И люди такие: "Ну все понятно. А вот теперь по-настоящему". И все. И нет никакой нервозности, нет никакой разобщенности. Есть кулак. Такой нормальный русский кулак. Более того, да, противник нам делает больно, когда убивает наших людей. И это не просто боль, это, конечно, вызывает гнев, желание отомстить и по Верховной раде ударить. Но это то, с чем мы должны справиться, чтобы победить. Потому что побеждает тот, кто борется чуть дольше и кто умеет терпеть.

— Русский характер — это какие качества прежде всего?

— Когда кажется только хуже, у нас начинаются какие-то обратные процессы, мы становимся крепче. И вроде враг уже думает: "Все, мы создали нечеловеческие условия для этих людей!" А в этих нечеловеческих условиях у нас порог повышается, и закалка работает как сталь, которую закаляют. Мне кажется, что вот в этом смысле, да, мы умеем набирать твердость, когда кажется, что ее некуда взять. При одном условии: мы сами с собой должны быть максимально честны.

— Жень, а можно попрошу тебя вспомнить тот самый день, когда за тебя переживала вся страна? Когда стали приходить сообщения, что дрон влетел в машину военкора Поддубного и он сгорел заживо в этой машине. Тебя половина коллег, даже больше половины коллег уже тогда похоронили. Уже некрологи стали печатать. И только самые терпеливые дождались той самой картинки, когда ты выходишь и водителю автомобиля говоришь: "До больнички подкинешь?" Вот чудо, скажи, это было чудо?

— Для меня, конечно, это было чудо, потому что даже я, человек очень оптимистично настроенный, в какой-то момент подумал: "Ну все, вот все и закончилось". Это был обычный день. С одной лишь разницей: случилась большая беда. Я прекрасно понимал, что вторжение в курское приграничье — это для нас будет очень тяжелое испытание. И прекрасно понимал, что у противника получилось использовать фактор неожиданности. И были очень тяжелые мысли в этот день. А так в целом это работа, надо работать. Зачем мы нужны, если не в такие моменты? Есть вот анекдот: "Как война — хоть увольняйся" или "Как пожар — хоть увольняйся", а у нас же наоборот. Поэтому мы привычно ехали туда, откуда все уезжали. Мне вспоминать довольно сложно, потому что я-то того дня, точнее, той ночи потом-то и не особо помню, и следующие два месяца. Пожить очень хотелось, безусловно. Мне есть зачем, есть ради кого и очень много планов. Но что касается информации о гибели, то она была логична. Потому что я и сам-то в какой-то момент подумал, что погиб. И обстановка была такая, что мои напарники, Рубен Миробов, Стас Еловский, они же досмотрели машину, она была в огне, и они увидели то, что им вполне показалось моими останками. При этом обстановка была такая, что по ним в этот момент стреляли из стрелкового оружия, стрелял противник, 80-я бригада. Если бы они начали разбираться в деталях, они бы погибли. А то, что при отходе они просто не увидели, как я вышел на скорости 100 км/ч из машины, — это нормально. Поэтому я очень рад, что мы большие друзья и много лет провели вместе, да, больше, чем с нашими семьями, поэтому я очень рад, что это обстоятельство не заставило их изменить алгоритм. Иначе бы они погибли, и я бы, конечно, с этим жить не смог. Потому что это правда, первое, что я спросил, когда увидел Сашу Коца в больнице, моего коллегу и родственника, военного корреспондента "Комсомольской правды", я у него спросил: "Как Рубен и Стас?" Потому что я, если честно, в этот момент у меня была одна тяжелейшая мысль: "Если они погибли, как, как дальше с этим быть?" На самом деле я очень не люблю об этом говорить по той простой причине, что это эпизод войны, который случается, наверное, каждый день сейчас.

....

— Ты ведь постоянно общаешься с людьми, которые продолжают жить в наших вошедших в состав России исторических регионах. Ты знаешь, наверное, все их проблемы, тяготы, заботы. Существуют ли какие-то законодательные барьеры, которые помогли бы им побыстрее интегрироваться в наше общество, помогли бы для них раскрыть их собственную Родину?

— Люди право называть себя Россией завоевали потом, кровью и тяжелейшими испытаниями. В 2014 году они не побоялись утраты, не побоялись поставить на кон самое ценное — свои жизни. И после этого это же ежедневный выбор. Причем ежедневный выбор, когда тебе еще дьявол постоянно подсовывает искушения. Они — наша неотрывная часть. Надо помогать. Надо помогать, потому что процесс интеграции — сложный. И проблемы, которые есть в Донецке, в Луганске, в Херсоне, в Запорожье, — они нетипичны для всей страны. Еще есть огромный разрыв между уровнем развития инфраструктуры. Но еще очень важно — и это касается не только вопросов восстановления, интеграции, это касается, наверное, вообще всей страны, — чтобы здравый смысл всегда присутствовал в законодательной практике. Потому что очень часто у нас хорошие законы, но включается человеческий фактор, и здравый смысл куда-то уходит. И иногда это касается, например, участников СВО, ветеранов СВО. Многие же обращаются, говорят: "Слушай, ну комичная ситуация: закон на моей стороне, а я не могу ничего добиться". И ты начинаешь эту веревочку, на которой много узелков, развязывать. И каждый узелок — это просто человеческая вредность, человеческая лень, безразличие, просто нежелание выйти из зоны комфорта. Ну, человек работает, он делает ровно то, что должен. А надо сделать чуть больше. Сейчас время такое, когда надо делать чуть больше, хотя бы чуть, — и тогда будет лучше.

....

— Бойцы, которые со своими навыками возвращаются на гражданку, в обычную жизнь, — какие они? Почему, как говорит президент, они и есть наша новая элита? Почему?

— Андрей, я, во-первых, безмерно благодарен нашему президенту за то, что он проговорил это. Потому что эта фраза, она стала для всей страны системообразующей. Есть часть общества, которая по первому зову Отечества встала на защиту страны, наплевав на свой комфорт, на то, что можно лишиться жизни, принеся в жертву часто свои семьи, потому что время, которое люди воюют там, его же не вернешь. А это может быть время с детьми, с женами, с родителями. Это очень на самом деле тяжелая жертва. Но без разговоров, без рефлексии мужики встали и пошли воевать. И конечно, когда они возвращаются домой — это то, что всему обществу нужно и придется учитывать все время. Поэтому это и элита, хотя не очень я люблю это слово — "элита". Это просто те люди, которые беззаветно преданы Родине.

— А мы полюбим это слово, когда элитой будут настоящие офицеры и бойцы.

— Наверное, да, я с тобой соглашусь. Наверное, у этого слова появится и появляется сейчас новое значение. Мы же все хотели быть похожими на космонавтов.

— Как сделать так, чтобы их навыки, полученные на фронте, пригодились на гражданке и были здесь распознаны работодателями? И какие из них получаются управленцы? Получаются?

— Да. И то, что ветераны боевых действий становятся очень эффективными, принципиальными, честными и грамотными управленцами, мы знаем уже давно. Сколько наших с тобой друзей — ветеранов контртеррористической операции на Северном Кавказе, ветеранов других боевых действий, объявленных и необъявленных, — стали хорошими руководителями. На самом деле — почти все. Потому что это дисциплинированные, ответственные люди, которые умеют командовать и подчиняться. Еще и обладают качеством, которое, мне кажется, очень сильно России необходимо, — это принципиальность. Когда надо правильно сделать и не важны обстоятельства. И таких людей война воспитывает, она их порождает. Многие становятся известными на всю страну. Этих людей, когда они приходят домой, нужно брать очень бережно, давать им то, чего им не хватает для нормальной работы на гражданке, и помогать. Помогать, потому что они этого достойны. Но это улица с двухсторонним движением. То, что им дает государство, сторицей вернется. Потому что государство получит абсолютно преданных Родине людей, которые умеют делать свою работу. И здорово, что мы не стали дожидаться завершения специальной военной операции, не стали дожидаться победы. Благодаря воле президента в первую очередь мы начали готовиться сразу. Во-первых, создан фонд "Защитники Отечества". Но более того, остались неочевидные меры. Это, конечно, кадровые программы, образовательные программы. То есть, может быть, это не льгота напрямую — часто не нужна прямая льгота. Часто нужно по-другому зайти: нужно дать возможность научиться, дать возможность выдохнуть. Это психологическая поддержка, безусловно. Тема сложная, и фронтовики ее не очень любят, но нужная, очень нужная. И часто психологическая поддержка нужна не только ветерану, но и семье ветерана. Потому что ждать — это такая работа! Растить детей, когда отец воюет, — это такая работа! И нужно, чтобы было на кого опереться, безусловно. Процесс сложный, потому что это большие социальные процессы, они всегда сложные. Но я вижу, что у государства есть воля, и у руководителей, которые этим занимаются, есть воля. Анна Евгеньевна Цивилева живет этим. По ней это видно, сыграть это невозможно. И этот свой посыл она передает дальше, передает людям, которые выполняют ее поручения. Не все получается. Очень часто мы сталкиваемся с тем, что звонит товарищ, говорит: "Где-то там в каком-то регионе вот пришел — что-то не получается". Начинаешь тоже разбираться. Везде это, как правило, человеческие обстоятельства. И это везде можно подкорректировать, везде можно объяснить. Это такая большая-большая работа, и просветительская тоже. Просветительская, где-то она, я бы даже сказал, информационная. Но она идет! Помимо фонда "Защитники Отечества", Министерство обороны сейчас категорически настроено на решение всех проблем, которые раньше были порождены тяжелой бюрократией. Более того, как правило, в работе по формированию заботы о фронтовиках участвуют сами фронтовики. Вообще нахождение фронтовиков и в госуправлении, и в управлении большими компаниями, которые тоже являются системообразующими государственными компаниями (может быть, там и с частным участием), — это гарантия того, что все не зря.

....
— То, что в стране есть массовое детское патриотическое движение, — это здорово. Потому что природа не терпит пустоты: если мы своих детей не будем воспитывать, их воспитают за нас наши враги. И я, возвращаясь к программе "Время героев", очень рад, что в России патриотическим воспитанием (такая казенная формулировка — "патриотическое воспитание") на государственном уровне занимаются Орлов, Головин и Гаспарян — три Героя России, которые, глядя в глаза любому пацану, любой девчонке, могут сказать: "Делай как я". И это не будет звучать искусственно. Я видел, как Гаспарян — прекрасный командир, у него замечательная бригада, которой он командовал, до сих пор воюет, и его там вспоминают тепло очень, — он вот на полигоне объясняет пацанам, значит, как стрелять из автомата. И я вижу, как он сам, у него лицо меняется, он забывает, что это дети. Он с ними начинает общаться, как будто это его подчиненные, а к подчиненным он относится как к детям! Все работает, все летит. Ну а кому, если не этим ребятам, объяснять вообще такие базовые вещи: что такое Родина, почему нам нужна наша Родина, как это — любить Родину? В патриотическом воспитании можно скатиться очень быстро к формализму, и все. И на этом все заканчивается, ничего не работает. Для нас с тобой же было абсолютно нормально, что раз в какое-то время в школу приходили фронтовики. И для нас это были родные люди, потому что это были наши дедушки, наши бабушки, для кого-то родители, кто постарше. И мы их слушали с открытым ртом, потому что они не врали. И поэтому-то и не возникало тогда вопроса: "А как это — любить Родину или не любить?" Ну не было вариантов, конечно, невозможно было по-другому. Норма социальная. Патриотизм должен стать социальной нормой опять. И за это нужно биться. Потому что вот этим нас-то и хотят разрушить: самим вопросом, самим выбором. "А разве можно Родину не любить?" Нельзя.

— Спрошу про Народную программу "Единой России". Впервые она делится на два блока: не только на пятилетний период как предвыборный план, но и на долгие десятилетия как такой долгосрочный манифест. А вот что в этот манифест нужно заложить в качестве образа России будущего, на твой взгляд?

— Во-первых, "Единая Россия" — партия, которую создавал президент. Мы же все — команда президента. И для нас для всех в этом смысле понятно, что в какой-то момент наш президент буквально спас страну от тяжелейших испытаний, от развала, от катастрофы. Я не хочу, чтобы наши дети испытали то, что испытывали когда-то мы: развал страны, жизнь с абсолютно неопределенным будущим и, более того, жизнь в состоянии, когда ты даже не веришь, что есть какая-то перспектива. Как мне кажется, манифест "Единой России" как правящей силы должен быть сосредоточен на сбережении определенных постулатов, которые не позволят нам в стране никогда сойти с верного пути. Нужно застолбить в манифесте вещи, которые не могут меняться. Территориальная целостность страны меняться не может ни при каких обстоятельствах. Определенные защитные механизмы страны не могут быть отменены — это защита суверенитета, защита права на то, чтобы мы сами определяли, как мы должны жить, как мы должны развиваться. Это защита наших традиционных ценностей, что очень важно. Это защита институтов власти как гарантия того, что с нашей страной ничего не случится. И защита того, что мы все-таки социальное государство: мы заботимся о своих слабых всегда — о людях, которые старше, о людях, которые не могут работать, о людях, которые оказались в тяжелой ситуации.

— Какой, на твой взгляд, должна быть Россия?

— Мне очень хочется, чтобы мои дети жили не просто в стране, где хорошо в плане достатка, а в стране, где легко быть счастливым. На самом деле есть неочевидная разница между качеством жизни, ее уровнем и внутренним ощущением счастья и спокойствия. Для счастья далеко не всегда нужны материальные ценности. Нужны возможности для самореализации, нужно чувствовать себя востребованным. Нужна свобода — безусловно, в самом хорошем смысле этого слова. И нужно жить в стране, где люди — соседи, собратья, соотечественники. Мы в какой-то момент растеряли это ощущение, а сейчас снова его нашли. И я, конечно, хочу, чтобы в России будущего все дороги были отличными, а врачи и учителя жили не хуже бизнесменов. Не скажу, что сильно лучше, но точно не хуже. Успех нельзя покупать за деньги, так жить неинтересно. Мне очень хочется, чтобы мы не потеряли способность мечтать: мечтать о космосе, о научных открытиях, о новых великих произведениях искусства. А мечты сбываются! Если ни о чем не мечтать — ничего и не будет. Ну и, конечно, мы должны победить и не потерять результаты нашей победы. Сейчас самое главное — победить. Потому что, несмотря на то что большая часть страны живет, не ощущая на себе тяжести войны, наш противник поставил задачу нас уничтожить — уничтожить нашу страну. Наша победа — это не просто красивое слово, это предотвращение гибели нашей страны, и об этом нельзя забывать. Как бы государство ни старалось оградить часть общества от веяний войны (и это на самом деле очень верная государственная позиция), каждый человек в России должен понимать: с нами воюют всерьез, нас хотят уничтожить.

— Победим?

— Конечно! Слушай, я этого не помню, увидел уже потом. Я не сомневался в нашей победе, даже когда умирал. А тем более сейчас. Конечно, победим!

— А что ты сейчас имеешь в виду?

— А, я увидел какую-то аудиозапись, где я в полусознании в больнице валяюсь. И что-то меня спрашивают, а я в конце говорю: "Мы обязательно победим! Победа будет за нами!"

— Но сам ты этого не помнишь?

— Нет, конечно. Но сказал правильно — конечно, победим, у нас нет других вариантов. И это не моя слепая вера в то, что мы всегда побеждаем. Нет, это совокупность того, что я вижу вокруг, устремления тех людей, которые меня окружают.

— Женя, спасибо за интервью.

Полностью здесь: https://tass.ru/interviews/27999677