Пушкин и стратегия. Ростислав Ищенко

© Фото

Генерал от инфантерии Пётр Иванович Багратион, как представитель картлийской ветви грузинского царского дома, стал князем Российской империи в 1803 году, когда император Александр I утвердил седьмую часть "Общего гербовника".

Генерал-фельдмаршал Михаил Богданович Барклай де Толли стал князем Российской империи на основании личных военных заслуг в 1813 году.

Багратион, получивший в 1809 году чин генерала от инфантерии одним указом с Барклаем, был выше по старшинству пребывания в чине генерал-лейтенанта, которые он получил на два года раньше Барклая (в 1805 году). Багратион, а с ним ещё 46 генералов, которые были выше Барклая по старшинству, но были обойдены при присвоении Барклаю чина генерала от инфантерии, очень не любили Барклая, называли его выскочкой и "немцем" (в смысле нерусским). Довольно забавно, что в нерусскости Барклая, родившегося в 1755 (или 1757, или 1759 году) в русской Прибалтике, в семье русского дворянина и отставного поручика русской армии упрекал Багратион, родившийся в 1765 году в Тифлисе, столице независимой тогда Грузии. Он же называл трудягу Барклая выскочкой, хоть сам, будучи безусловно талантливым полководцем, своей карьерой обязан не только талантам, но и царскому, хоть и грузинскому, происхождению.

Впрочем, всё как всегда – и сейчас в этом плане мало что изменилось.

В 1812 году Барклай де Толли разработал план войны с Наполеоном, предполагавший отступление вглубь территории и войну на истощение противника. План очень не нравился Багратиону, не только из-за того, что это был план Барклая, но и потому, что взрывной темперамент сделал из Багратиона сторонника активной наступательной стратегии. Багратион был готов рисковать, так как по характеру своему был не более чем генералом и смотрел не дальше ближайшей битвы. Зато ему не было равных на поле боя, где он всегда атаковал и всегда был впереди своих солдат, за что и снискал любовь подчинённых и восхищение общественности.

Барклая, за его стратегические таланты, очень ценил Александр I (хорошо умевший подбирать себе сотрудников), сделавший его накануне войны с Наполеоном военным министром, поддерживавшим его действия на раннем этапе войны, вынужденный согласиться с его уходом из действующей армии после Бородинского сражения, в виду серьёзных разногласий между Барклаем и Кутузовым, но вернувший его в армию сразу же после смерти Кутузова. Барклай и Кутузов оба были не только военными, но и политиками – в полной мере стратегами, видевшими не одну битву, но весь театр войны, причём не в статике (не в моменте), а в динамике (в развитии). Они видели различные варианты развития процесса и своими действиями старались направлять события по выгодному для России руслу. России повезло, что в самой тяжёлой для неё войне XIX века у неё нашлось сразу два полководца, такого калибра. И не случайно памятники двум генерал-фельдмаршалам: князю Михаилу Богдановичу Барклаю де Толи и светлейшему князю Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову-Смоленскому, двум победителям 1812 года, двум первым полным кавалерам ордена Святого Георгия (а всего их в русской истории было четыре), стоят рядом у Казанского собора в Санкт-Петербурге.

Трагедию Барклая в 1812 году предельно точно описал Пушкин, во многих случаях сам гениально чувствовавший ход истории:

"… Народ, таинственно спасаемый тобою,

Ругался над твоей священной сединою.

И тот, чей острый ум тебя и постигал,

В угоду им тебя лукаво порицал…

И долго, укреплён могучим побужденьем,

Ты был неколебим пред общим заблужденьем;

И на полупути был должен наконец,

Безмолвно уступить и лавровый венец,

И власть, и замысел, обдуманный глубоко, -

И в полковых рядах сокрыться одиноко…"

А.С. Пушкин "Полководец"

Действительно, если Кутузова Александр I не любил за Аустерлиц, считая, что старый царедворец не выполнил обязанность главнокомандующего и из угождения промолчал при утверждении плана сражения, понимая всю его пагубность, чем серьёзно подставил Александра, уронив его в общественном мнении ("я был молод, горяч, он должен был меня удержать", - говорил впоследствии Александр, примирившийся с Кутузовым только после 1812 года, когда старый главнокомандующий взял на себя всю ответственность за оставление Москвы), то Барклая завистники не любили только за то, что он Барклай и был талантлив.

Сам же Пушкин, не любил Александра I только за то, что он Александр. "Властитель слабый и лукавый" - не самая жёсткая характеристика, которую великий поэт давал великому императору. Кстати, за то же самое Александра не любил Наполеон, называвший его "византийцем эпохи упадка империи". Межу тем, если сравнить по делам, то именно Александр заслуживает прозвища Великий (впрочем Благословенный тоже подходит). Наполеону дорогу расчистили революция, подавившая сопротивление старого режима, и термидор, укротивший радикальную стихию перманентных революционеров. Его политическому таланту была предоставлена готовая пустая строительная площадка и куча строительного материала – создавай что хочешь. И он создал Гражданский кодекс, а сам стал императором.

После того, как он сосредоточил всю политическую власть в своих руках, его военным талантам ничто не мешало раскрыться – он обладал огромным экономическим и демографическим ресурсом всей Франции и большей части Европы. Ничто не мешало ему сформировать, вооружить и оснастить те самые "большие батальоны", которые, по его словам, приносят победу.

Александр оказался на троне с проблемной репутацией (до сих спорят о его роли в гибели отца), с желанием проводить буржуазно-демократические реформы в абсолютно неготовой к этому стране, в крайне сложной внешнеполитической обстановке – в 1799 году Наполеон произвёл государственный переворот и стал первым консулом, а через четыре года императором. Франция сошлась в клинче с Великобританией, их конфликт стал европейской войной, ломящейся в каждую дверь, никому не дано было отсидеться. В результате Александр оказался перед угрозой внутренней дестабилизации ("передовые" соотечественники уже требовали реформ любой ценой и начинали ругать самодержавие, которое в тех условиях единственное могло сохранить стабильность, не дав консерваторам и либералам сцепиться друг с другом и спровоцировать новую пугачёвщину) и внешней агрессии, требовавшей высокого уровня консолидации общества. А общество уже было расколото.

В результате Александр смог победить в прямом столкновении практически со всей "передовой" Европой. Он присоединил к России Польшу, Финляндию и Бессарабию (последний император, расширивший границы империи в Европе, обеспечивший России контроль над Восточной Балтикой и полную безопасность Санкт-Петербурга с суши и с моря). Территориальные приобретения Александра сопоставимы с екатерининскими. Именно приобретения Александра сделали Россию неуязвимой для нападения с Запада, а его искусная дипломатия после Отечественной войны 1812 года обеспечила России роль главного третейского судьи Европы, причём без применения силы или угрозы силой.

Думаю, не случайно Александр I понимал и ценил Барклая, ибо сам был личностью, не понятой и не оценённой по заслугам ни современниками, ни потомками.

В России любят дерзких, рвущих тельняшку и рвущихся вперёд (зачастую без конкретной цели). В России уважают политиков, решавших проблемы большой кровью, "не боявшихся руки замарать". А вот к политикам, демонстрирующим истинное искусство цивилизованной политики – искусство сохранения баланса, достижения цели с минимальным расходованием ресурса, в России относятся с подозрением. "Византиец" - долгое время было уничижительной оценкой не только в устах Наполеона, но и в глазах российского общественного мнения.

Оно (российское общественное мнение) и сейчас не любит осторожных политиков, которые вместо того, чтобы "жахнуть" "сопли жуют". Даже экономный на человеческие жизни Рокоссовский лишь второй в ряду маршалов Победы, а первым, с большим отрывом, там стоит решительный Жуков. Жуков не "мясник", как пишут его недоброжелатели, просто при выборе цена/качество для его на первом месте был натиск, а для Рокоссовского жизни. Жуков старался не терять бойцов зря, так как без них некому будет создавать натиск, а Рокоссовский потому, что они люди и потому, что если можно найти более экономный вариант операции, то его следует найти.

Пушкин с возрастом поумнел, примирился с самодержавием, осудил свой юношеский радикализм, отрёкся от вольнодумства, пришёл к православию и даже нашёл общий язык с императором. Только этим императором был уже Николай I.

Николай – император в русском духе: высокий, красивый, решительный, рыцарственный. Он всегда за правду, в том виде, как он её понимал. Даже зная, что не стоит помогать Вене душить венгерской восстание в 1848 году, после долгих колебаний всё же посылает в Венгрию войска (ибо в его представлении это правильно, а политическое маневрирование – удел трусов). Не использует до конца все возможности политического манёвра в 1850-53 годах (когда у Франции были отвратительные отношения с Великобританией), в результате чего Россия оказывается втянута в невыгодную для неё Крымскую войну, в невыгодном месте, в невыгодное время, против обоих этих мощных противников (с турками и сардинцами в придачу и с австро-прусским давлением на западную границу) теряет право содержать флот и крепости на Чёрном море, теряет устье Дуная, теряет статус протектора балканских славян (некоторые современные "патриоты" всё это считают победой, но тогда это считалось катастрофой такого масштаба, что общественность даже поверила в легенду, согласно которой Николай не умер от простуды, а самоубился от позора, чего православный человек, а он был человеком глубоко верующим, не мог допустить априори).

Александр вознёс Россию на невиданную ни до, ни после высоту, а Николай едва не уронил её в пропасть (хорошо, что враги по талантам не Бог весть какие попались). Но Пушкин Александра не любил, а к Николаю относился с большим уважением. И Лесков в "Левше" очень чётко показывает причину столь различного отношения к императорам. У него Александр тоже "европеец"-либерал, которого всякие англичане знай ловко обманывают, и только атаман Платов отстаивает интересы России. Николай же у Лескова – государь-почвенник, озабоченный исключительно Россией, ему только чиновники не доложили, что "англичане ружья кирпичом не чистят", а так бы вообще всё прекрасно было.

Умаляя роль Александра I в русской истории, недооценивая Барклая, мы формируем у всё новых поколений представление о ловкой дипломатии, о политическом, и даже военном, манёвре, как о чём-то постыдном, учим их с открытым забралом наступать на подлого врага, никогда не выходящего на открытый и честный бой, стремящегося получить преимущество обманным путём. В результате в обществе формируется запрос на "открытую политику", "честную политику". Но политика не быт – политическая честность, отличается от честности бытовой. Лорд Китченер не считал не рыцарственным расстрел из пулемётов и скорострельных орудий толп вооружённых холоднм оружием суданцев. Наоборот, англичане радостно пели "у нас есть "Максим", а у них его нет".

В политике не всегда можно открыто заявлять о свои целях и намерениях. В политике важно занять лучшую позицию, обеспечивающую тебе победу ещё до начала столкновения, а если это не удалось, необходимо оттянуть момент столкновения, чтобы успеть изменить ситуацию в свою пользу. В политике насилие – аргумент проигравшего, слабого, понимающего, что попытка силой решить свою проблему – его последний шанс. Если же ты переиграл своего оппонента политически и экономически, тебе нет необходимости давить его силой, он и так побеждён, ибо в перспективе ты постоянно усиливаешься, а он слабеет и попадает от тебя во всё большую зависимость.

В политике каждый стремится навязать противнику выгодный для него формат борьбы. Наполеону выгодно генеральное сражение, поэтому он клеймит позором тактику русских войск. Барклаю выгодно растягивать силы противника без сражения, поэтому он отступает и давит на вражеские коммуникации, не обращая внимания на призывы к "рыцарской схватке". В результате кто-то оказывается в Париже и вершит судьбы мира, а кто-то на острове Святой Елены и диктует мемуары.

Это и есть момент истины.